«наукова думка»



Сторінка40/41
Дата конвертації05.05.2016
Розмір3.47 Mb.
1   ...   33   34   35   36   37   38   39   40   41


Лука Корнилиевич вошел в комнату причесанный, как будто прилизанный. Усы его были аккуратно причесаны, и их кончики были закручены вверх. Настя была очень рада его приходу, попросила сесть и налила стакан чаю, при­двинув к нему тарелку с булкою, присланную ей матуш­кой. Он вынул из кармана платок и вытер пот на белом высоком лбу.

— Какой у вас простой и грубый карманный платок! У нас в Киеве господа таких платков не употребляют; у всех господ платки с тонкого полотна. А вот я приготовила для вас маленький подарок в благодарность за вашу забот­ливость о нашем школьном хоре. Я, как наблюдательная особа, давно заметила, что ваша «репетя» 1 даже не умеет красиво вышить на карманных платках инициалы вашего имени, самые простые буквы узоров,—сказала Настя и при этих словах выдвинула ящик в столе и вынула тонкий кар­манный платок, на одном углу которого были вышиты боль­шие начальные буквы имени и фамилии Луки Корнилие- вича, кудрявого замысловатого рисунка с короною над буквами, от которой будто висели вниз красивые виньетки плюша и цветов.

Псаломщик долго рассматривал вышивку и, как эстет по природе, долго любовался изящным узором вышивки, но о «репете» ничего не сказал, как будто не дослышал или пропустил мимо ушей.

— Это вас в училище выучили так красиво вышивать всякие изящные узоры? Моя Ксеня с простых людей и не сумела бы вышить таких чудных вещей. Все это как будто намалевано красками на полотне. Спасибо вам за красивый презент.

1 Простая женщина.

454

Конечно, ваша жена не сумела бы сделать таких вы­шивок. В нашем училище всякие такие «работы» препода­ет учительница. Она учила нас и вышивать, и вязать чул­ки. Обучала кройке белья, даже выучила кроить платья, блузки и кофты,— хвалилась Настя.

Любуясь прелестным узором вышивки, Лука Корнилие­вич догадался, что Настей руководило не одно чувство бла­годарности при этой красивой, но кропотливой работе, а иное, более глубокое чувство... Он был человек не молодой уже и не думал о том, что может внушить молодой девуш­ке подобное чувство.

— Вы хорошо сделали, что научились шить и кроить всякое платье. А моя «жінка» не способна к такой изящной работе, как вышиванье, хотя она сама шьет белье и не нанимает швеи, как наша матушка, — сказал Лука Корни­лиевич.

— А! — сказала Настя и рукой махнула с пренебреже­нием.— Они обе какие-то «чупойды» !, да еще сельские. И то, что умели и знали, позабыли в деревне,— промолви­ла Настя с пренебрежением, чуть не с презрением, не по­нимая неделикатности и невежливости в своих выражени­ях, потому что от своего папаши «кравця» 2 и его подма­стерьев сельских хлопцев часто слышала такие словечки, не придавая им значения неприличных выражений.

— Что они чупойды, так это отчасти истинно и верно,— сказал Лука Корнилиевич как будто по секрету с усмеш­кой на своих малиновых устах и растянул свои пушистые усы на румяные упругие щеки.

Лука Корнилиевич был человек смирный, с ровным характером; даже рассердившись, он никогда не кричал, даже не повышал голоса, обращаясь к жене, детям и при­слуге, как человек добрый и сдержанный. Эта доброта и ласковость очень нравились Насте. Ей надоели в Киеве раздраженность и крики папаши и мамаши, их частые спо­ры, иногда переходившие в мужицкую ругань. Она чувст­вовала, что с Лукой Корнилиевичем ей приятно и посидеть, и поболтать, а особенно попеть с аккомпанементом скрипки.

Долго они разучивали новый романс, а потом пели на­родные украинские песни. В комнате темнело. Начинались сумерки. Настя зажгла лампу, и они продолжали петь од­

1 Неряхи.

2 Портного.

455

ну песню за другой. Уже в довольно позднюю пору пса­ломщик вернулся домой, спрятав вышитый большой пла­ток в карман нового сюртука. Жена встретила его с нелас­ковыми словами.

— Чего ты так долго засиделся у своей певицы? Ужин давно готов, детям пора спать, а ты с ней, кажется, никог­да не напоешься и готов петь с нею дуэты до рассвета.

— Да мы разучивали новый романс, такой чудесный и поэтичный, что я забыл о том, что время позднее. Даже забыл про ужин. Вероятно, ты завидуешь моему приятно­му препровождению времени. Пойдем завтра к ней, и ты послушаешь музыку.

— Нужны мне твои романсы, как прошлогодний снег, что был, да растаял. Напели мне романсов дети до невоз­можности,—сказала Ксеня с досадою в голосе.

Лука Корнилиевич, слушая выговор, и забыл про кра­сивый презент, спрятанный в карман, и не похвалился жене.

На другой день перед вечером он опять снял с крючка скрипку, взял новые ноты и собирался отправиться к Насте.

— Ты опять идешь в школу играть и петь с Настей?— спросила Ксеня.

— Да. Хочу хорошенько разучить один романс и две украинские песни, пока не ходят в школу старшие школь­ники для подготовки к экзамену. Когда начнутся занятия, тогда мало будет свободного времени для учительницы,— ответил Лука Корнилиевич, посматривая на нахмуренные брови жены.

Вернувшись домой поздно, когда накрывали стол для ужина, Лука Корнилиевич теперь только вспомнил о пре­зенте Насти, вынул из кармана платок и показал жене, благоразумно умолчав о таких острых словечках критики на сельских трашанских дам, как «репётя», «чупойда». Ксеня долго рассматривала красивую кудрявую вышивку замысловатого узора, но, налюбовавшись вышивкою, как будто с неудовольствием ткнула платок в руки мужу.

— Было бы лучше, если бы ты совсем прекратил свои визиты Насте и бросил пение да игру. Настя красива. По селу пойдут всякие сплетни, пересуды.

— Вот тебе на! Еще что выдумай! Какие пойдут сплет­ни? Какие пересуды? Что ты плетешь? Что за вздор ты болтаешь?

456

То ты сам городишь чепуху. Смотри-ка, чтобы из этого чего-нибудь не вышло. Осматривайся на все сто­роны, — отвечала Ксеня, и ее глаза блеснули каким-то огоньком.

Настя, посылая Свирида к знакомым или в лавку, была не особенно осмотрительна в выражениях, когда говорила с Свиридом о псаломщице, писарше, жене сидельца винной лавки и других. Свирид был не совсем благосклонно распо­ложен к псаломщице и не то осуждал, не то жаловался Насте, что псаломщица иногда за малейшую провинность ругает его и кричит на весь двор, и этим вызывал Настю на откровенность. А Настя, гордая своим образованием и ставя себя безмерно выше всех сельских дам, в разго­ворах с Свиридом щедро сыпала такие крылатые слова, как «репетя», «чупойда», «баба-яга», а жену сидельца на­зывала зеленой глазастой жабой. Свирид в разговорах с своею женою Домахою повторял эти крылатые слова Нас­ти. Жена Свирида была своего рода сельский Гоголь в юпке, тоже передавала, уже в ином, преувеличенном виде, служанке псаломщика, своей племяннице. А служанка все рассказывала до слова псаломщице и тоже многое преуве­личивала для эффекта, как это обыкновенно бывает у кре­стьянок. Эта «наймичка» произвела настроение духа, очень невыгодное для Луки Корнилиевича.

А Лука Корнилиевич, не зная ничего, все продолжал ходить в школу со скрипкой и нотами почти каждый вечер.

Бога ради, не ходи ты к учительнице почти каждый день. Она у нас захожая, нам мало известная особа, какая- то киевская «репетя». Отец ее портной из простых мужи­ков, а она заносчива, пренебрегает мною. А ты удовлетво­ряешь ее капризы, каждый вечер развлекаешь ее, даешь ей концерты, словно какой-нибудь богатой графине или кня­гине. А в Киеве она, вероятно, шила вместе с своим папа­шей штаны панам да паничам и пришивала, по крайней мере, пуговки к штанам.

Через несколько дней молодая служанка опять переда­вала своей хозяйке разные слухи, какие она слышала от людей, будто учительница смеется над нею, и над матуш­кой, и над писаршей, и над женой сидельца в винной лав­ке и говорила кому-то, что все они в деревне так опрости­лись, стали такими репетями, что их образовалась в де­ревне целая коллекция: одна хвойда садится верхом на репетю, а третья погоняет ее веником, а вслед за этой

457

идет какая-то кляча, поднявши хвост вверх, а задняя баба- яга костяная нога погоняет всех, заметая след помелом, на Лысую гору на «шабас ведьм».

— Кто же эта хвойда, что едет верхом на Лысую го­ру? — спросила псаломщица.

— Да, говорят, что эта «хвойда» — вы! Ей-богу, так говорят, а я передаю то, что слышала от людей,— сказала наивная молодая Феся.

— Вот каторжные люди! А кто же та репетя, что везет хвойду?

— Да говорят, что это вы едете на писарчуковой же­не, а ведьма, что погоняет метлою весь поезд на Лысую гору, это жена волостного писаря, потому что она «нату­риста» 1. Вот такое плетут языками люди в деревне.

Феся, может быть, слышала рассказ про такой поезд на Лысую гору. Но едва ли учительница выдумала такой смешной поезд своею головой.

За школою был небольшой огород, примыкающий к усадьбе псаломщика и отделенный от усадьбы псаломщика только узкой межой. Плетня на этой меже не было. Поль­зоваться этим огородом имели право учителя школы, но ни один учитель, ни одна учительница не пользовались им и отдавали, сторожу как подарок за службу. Учителя были всегда холостые люди и часто менялись. Сторож Свирид садил в этом огородце картофель. Псаломщикова йоркшир­ская свинья пронюхала, что здесь можно свободно рыть картофель. Конечно, на межу она не обращала никакого внимания. Свирид часто выгонял свинью со своего огорода и просил псаломщицу загонять ее в хлев и не выпускать в двор. По этому поводу Свирид имел частые стычки с псаломщицей. Свирид сердился, псаломщица ругалась и кричала, что нельзя же держать свинью в хлеве все дни запертою, что свинья такое же божие создание, как и Сви­рид и всякий человек, любит походить, погулять и поесть картофеля, если сам хозяин огорода не стережет своего огорода, не поставив на меже плетня. Свирид был шутник, а жена его имела острый язык и во всякое время бросала языком смешные карикатуры на соседок и соседей. Они-то и сочинили комичный поезд на Лысую гору сельских ба­рынек, злоупотребляя неосторожно сказанными Настей в присутствии Свирида прозвищами, данными ею извест­

1 Очень характерная.

458

ным Свириду сельским «паннам». Свирид был человек льстивый, подделывался под тон учителей и учительниц, стараясь заслужить их благосклонность.

Когда псаломщица услышала рассказ Феси, что бол­тают про нее в деревне, она вспылила, обидевшись, и всю вину сложила на Настю, считая ее первоисточником этой сплетни. Она инстинктивно угадала, что все эти высоко­мерные прозвища выдуманы Настей.

Наступал вечер. Луки Корнилиевича не было в ком­натах. Ксеня пошла в гостиную, посмотрела на стену: скрипки не было на крючке. Она догадалась, что Лука Корнилиевич в гостях у Насти, что он играет и вместе с Настей распевает песенки.

В комнатах стало темно. Ксеня зажгла лампу, приказа­ла служанке затопить в печи и готовить ужин. Ксеня по­слала Фесю доить корову, а сама замесила тесто. Она ме­сила тесто в ночвах, и у нее в голове возникла мысль пой­ти в школу и выгнать оттуда Луку Корнилиевича, отобрав у него скрипку и ноты. Но она сдержала свой гнев: о та­ком поступке узнала бы прислуга и разболтала всем.

Феся принесла подойник с mqaokom и цедила молоко в кувшин. Псаломщица замесила тесто для приготовления галушек, взяла скалку (качалку) и начала раскатывать на столе тонкий корж, чтобы приготовить «резаные галушки». В то время, когда она раскатывала корж около окна, она услышала, что кто-то выходит на крыльцо, ступая тяже­лыми сапогами по ступенькам. Ксеня узнала тяжелую по­ходку мужа и со скалкою в руках выбежала в темную переднюю, с трудом нащупала задвижку в дверях на крыльцо и сгоряча начала наносить удары скалкою Луке Корнилиевичу то по плечам, то по рукам, куда попало. Удар попал в скрипку, и скрипка загудела, будто за­стонала от боли в своем желудке. Струны под этим смыч­ком странно заиграли и мгновенно замолчали.

Лука Корнилиевич остолбенел от изумления. У него мелькнула мысль, что в его отсутствие на дом напала шай­ка грабителей в масках, которые , в то время часто грабили евреев, купивших на сруб лес и ночевавших в лесу в шала­шах, и даже нападали на дома священников и зажиточных крестьян. В прошлом году в деревне какие-то таинственные захожие люди бродили по деревне—и вдруг от поджога но­чью сгорела у арендатора рига с складом зернового хлеба и сельскохозяйственных машин, а спустя неделю опять но­

459

чью сгорела конюшня с выездною парою лошадей, и, нако­нец, сгорела кухня, построенная во дворе отдельно от дома.

Ошеломленный неожиданностью нападения, Лука Кор­нилиевич соскочил со ступенек крыльца, думал выбежать за двор и поднять крик на выгоне, чтобы позвать соседей на помощь. Но скалка догнала его и продолжала лупить его по спине и по плечам. Он. оборотился и увидел, что его бьет не мужчина, а женщина. В одно мгновение он сообра­зил, кто угощает его ударами, и бросился на жену, но она так сильно ударила его по руке, что Лука Корнилиевич уронил скрипку и схватил другою рукою ушибленную ру­ку. Он отнял у жены скалку и ушел в переднюю с скрип­кою в руках.

— Ты с ума сошла или сдурела сегодня? — сказал он тихонько жене, чтобы Феся в кухне не услышала его слов и не узнала об этой нелепой выходке жены.

— Так тебе будет каждый раз, если ты не переста­нешь давать концерты своей княгине. Помни про это! Я долго терпела, но, наконец, потеряла терпение. Хорош семьянин! — шепнула ему на ухо Ксения и вошла в кухню и дверь за собою затворила, а потом подошла к столу и продолжала резать корж на галушки, как ни в чем не бывало, спокойно и методично разрезывая наис­кось тонкую полоску коржа, будто там, в ночной тьме, на крыльце, ничего не произошло.

Лука Корнилиевич взял в кухне кружку с водою, вы­шел на крыльцо, засучил рукав сюртука и рубашки на правой руке и облил холодною колодезною водою руку, где в двух местах виднелись красные пятна и шишки.

С тех пор он не ходил к Насте со скрипкой. Правая рука болела так, что он не только не мог играть на скрип­ке, но даже не мог водить смычком по струнам. Скрипка, к счастью, выдержала победоносно удары и осталась це­лою и невредимою.

Скоро после этого происшествия собрались в школу все ученики старшего возраста, которые готовились дер­жать экзамен в экзаменационной комиссии для получения права на льготу по отбыванию воинской повинности. При- шел на урок и батюшка, поздоровался с Лукой Корнилие- вичем и подал ему руку. Лука Корнилиевич просил изви­нить ему, что он подает не правую руку, а левую.

— Что у вас на руке? Вероятно, сел чирей? — спросил его батюшка.

460

Какой там чирей? Это моя Ксеня побила мне руку скалкой, когда я вчера вечером возвращался домой со скрип­кой от учительницы после игры и пения песен вместе с ней, и запретила мне ходить к ней и петь вместе с ней дуэты. Ксеня вечером поджидала меня на крыльце, бросилась на меня со скалкой 1 и начала лупить и меня и скрипку,— ска­зал Лука Корнилиевич и засмеялся.— Она в то время рас­катывала корж на галушки, выбежала на крыльцо и нача­ла лупить меня скалкой куда попало.

Отец Моисей захохотал на всю школу. Он будто увидел собственными глазами, как Ксеня энергично, вместо кор­жа, лупит Луку Корнилиевича скалкой. Псаломщик как будто заразился веселым смехом батюшки и сам начал хо­хотать, смеялся, припоминая и рассказывая подробности этой неожиданно происшедшей баталии.

— Видите, моя Ксеня вообразила, что я влюбился в Настю и по этой причине делаю ей частые визиты. А я влюблен в музыку и пение, сам пел в хоре, когда был уче­ником в училище и когда, за неимением средств продол­жать учение в семинарии, я поступил псаломщиком и на­чал петь басом. Ксеня вообразила себе бог знает что. Она человек добрый, хозяйственный, но она слишком энергична во всех своих поступках.

— И то еще хорошо, что она не бросилась на вас с мечом в руках, как библейская Иудифь бросилась с мечом на Олоферна и ртрубила ему голову,— сказал батюшка, продолжая смеяться.

— Да у нас в доме и меча нет, есть только кухонный большой нож, похожий на меч, хотя и не обоюдоострый,— сказал Лука Корнилиевич.

— Однако, скажу вам по правде, вы должны радовать­ся этим двум синим шишкам. Они служат доказательст­вом горячей искренней любви Ксени к вам. Но вы никому не говорите о полученных шишках, потому что как только Настя узнает об этом комичном происшествии на крыльце, она оставит нашу школу и уедет в Киев. Настя очень хо­рошая учительница и усердно работала в школе, невзирая на неблагоприятные условия в нашей тесной и холодной школе,— сказал отец Моисей.— Пусть эта смешная исто­рия останется тайной для всех наших знакомых. Будете знать только вы, Ксеня да я.

1 Качалкой.

30 — I* Нсчуй-Левицький, т. 9.

461

Однако веселый отец Моисей хранил тайну только тог­да, когда шел домой через огород и ток. Придя домой, он не утерпел и первый нарушил обещание. Он рассказал про эту баталию на крыльце своей матушке со всеми подроб­ностями, да еще и своего прибавил, изображая, как Лука Корнилиевич принял эту выходку Ксени за нападение гра­бителей на дом псаломщика. Матушка была тоже веселого характера и до упаду хохотала, представляя себе псалом- щикову Иудифь с оружием в руках в виде скалки. И ба­тюшка и матушка, дополняя эту сцену своими замечаниями и развивая тему, хохотали так, что дети, игравшие в саду, услышав такой громкий хохот через отворенные окна в сад, побежали в кабинет, чтобы разузнать, чего так громко хохочут папаша и мама.

— Насте пришло время любить. А у нас в селе ей нет таких паничей, в которых было бы можно влюбиться. Хоть влюбляйся в сельского простого парня или в столбы на­ших ворот, или в верстовые столбы, помалеванные крас­ками,— шутил отец Моисей.

— Или в нашего лавочника Аврума, так как он еще не стар и очень красив,— шутила матушка.

— Но возле Аврума также есть преграды: стоит на страже своя Иудифь с мечом, то есть со скалкой и руб­лем, и будет защищать так энергично, как и Ксеня защи­щала Луку Корнилиевича,— промолвил отец Моисей.— Но знай, что вся эта смешная история должна сохранить­ся в тайне; я дал такое обещание Луке Корнилиевичу. Мне жаль Насти.

В скором времени, в конце мая Настя и отец Моисей отвезли в местечко Белую Церковь шесть старших школь­ников и представили в экзаменационную комиссию на экзамен. Все школьники выдержали экзамен очень хорошо, и Настя получила благодарность от комиссии.

Воротившись домой и отдохнув, Настя спросила Луку Корнилиевича, почему он не приходит к ней со скрипкой и нотами поиграть и попеть песен.

— Да, видите, я тоже сижу за работой, готовлюсь дер­жать экзамен на получение сана диакона при нашей церкви. Работы у меня много, — отвечал Лука Корни­лиевич.

Настя поверила ему, но тяжело вздохнула, смотря на его ласковые, добрые, ясные глаза.

С того времени Настя по-видимому без всякой причины

462

начала задумываться и тосковать. Иногда за обедом у отца Моисея она заводила разговор о том, как тяжело убогим девушкам жить и служить, как тяжела была рабо­та в школе зимою.

— Вероятно, недолго проживу при такой тяжелой ра­боте. Я предчувствую что-то недоброе: мне как будто угро­жает какая-то беда, какое-то несчастие, — часто говорила она матушке, когда они оставались вдвоем и вели раз­говор.

— Вот и выдумали! Вы так молоды; вам только жить да веселиться, а не грустить да тосковать, да еще весною у нас в деревне, где все зеленеет и цветет, где соловьи по­ют до поздней ночи.

— Это верно. Все цветет, а я чувствую, что вяну, что я утомлена до высшей степени.

— Как поедете к отцу на каникулы и отдохнете, всю грусть и тоску жизнь снимет с вас, как рукой. Вы человек городской, затосковали по Киеву и родным, не смогли при­выкнуть и приспособиться к нашему почти монастырскому житью в селе. Мы на селе не живем, а только существуем, как говорит наша сельская присказка.

Однако Настя не без причины предчувствовала близ­кий конец своей жизни. Она была слабого здоровья. Ей удалось занять место учительницы в Киеве на предместьи. Прослужив зиму в училище, она весною начала кашлять сухим кашлем, жаловалась на одышку и боль в груди и заболела чахоткой. Еще в сельской школе половина ее здоровья улетела в школьный вентилятор под крышу. За­цвели киевские сады, запели соловьи, и с запахом весен­них цветов дух ее улетел куда-то в синие небеса. Отец по­хоронил ее на ее заработанные тяжелым трудом деньги.

— Заработала на службе только на свою смерть на погребение,— говорила с плачем мать, в «голосіннях» 1 над гробом своей любимой дочери.

1 С причитываньем.

ПРИМІТКИ

ПРОЗОВІ ТВОРИ

ДИВОВИЖНИЙ ПОХОРОН

Вперше надруковано у виданні: Іван Нечуй-Левицький, Повісті й оповідання, т. 9, вид. 2, К., 1914, стор. З—15. Первісна назва — «Чудернацький похорон» (див. «Дніпрові хвилі», 1911, № 9, стор. 126).

Рукопис оповідання зберігається у відділі рукописів Централь­ної наукової бібліотеки АН УРСР (ф. І, № 27784). Це шість арку­шів паперу великого формату, писаних невідомою рукою і правлених І. С. Нечуєм-Левицьким. Автором переписано початок і кінець тво­ру. На титульній сторінці — напис: «Для IX тома. Київ. 1903».

Подається за першодруком, звіреним з авторизованим списком.

ВОЛЬНЕ КОХАННЯ

Вперше надруковано у виданні: І. Нечуй-Левицький.

Нові повісті і оповідання, т. VII, К., 1911, стор. 271—314. Більше за життя письменника не друкувалось.

Подається за першодруком.

ТЕЛЕГРАМА ДО ГРИЦЬКА БИНДИ

Вперше надруковано у виданні: І. Нечуй-Левицький.

Нові повісті і оповідання, т. VII, К., 1911, стор. 255—270. Більше за життя письменника не друкувалось.

Подається за першодруком.

ВЕЧІР НА ВЛАДИМИРСЬКІЙ ГОРІ

Вперше надруковано у виданні: Іван Нечуй-Левицький, Нові повісті й оповідання, т. 8, К., 1911; другий завід—1912 p., стор. 149—177. Первісна назва — «Владимирська гора в Києві (кар­тина)» (див. «Дніпрові хвилі», 1911, № 9, стор. 126).


Поділіться з Вашими друзьями:
1   ...   33   34   35   36   37   38   39   40   41


База даних захищена авторським правом ©res.in.ua 2019
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка