Квітка К. В. Українські народні мелодії. Ч. 2: Коментар / Упоряд та ред. А. Іваницького



Сторінка9/33
Дата конвертації05.05.2016
Розмір5.12 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   33

Осведомляя, что одна и та же ритмическая форма выявляется в песнях различного содержания, я отнюдь не провожу мысли о независимости музыкальной формы от поэтического содержания. В теснейшей связи с поэтическим содержанием состоит темп, интенсивность, способы и оттенки исполнения, которые лишь отчасти и весьма неточно могут быть определя-



28 Пример из сборника: Slovenske spevy, I, Turcansky sv. Martin, 1882. – № 533. См. также во второй части того же сборника № № 235, 254, 295; в третьей части, изданной в 1899 году. – № 4 и т. д.. Встречаются они и у хорватов – см.: Vinko Zganec. Hrvatske риске iz Medumurja, II svazak. U Zagrebu, 1925. – № 27.

29 Галицько-руські народні мелодії... № № 416 – 421. В моем сборнике 1922 года № 641(535).

30 Галицько-руські народні мелодії... № № 416 – 421. В моем сборнике 1922

j J J J J J J

J J J J J J J

61-K


ё ё ё ё ё ё а о

Дай по – мощ нам от пе – ча – ли,

а-бы-с мы в ці-ли зо-ста – ли

97

емы словами. Что же касается собственно ритмических форм, то большинство их можно сравнить с грамматическими формами языка, которые выявляются в создании слов, обозначающих различные, даже противоположные понятия.



Итак, имеется вполне достаточно оснований, чтобы считать форму б2'К JJJJ IJJJo одной из типичных, притом давно утвердившихся ритмических форм 8-сложного стиха в украинском песенном творчестве. Форму же б3'к JJJJ IJJJJ нет оснований причислять к типичным.

Какое отношение имеет эта констатация собственно к вопросу о степени точности моей записи песни наймита в Городище?

Строфа этой песни состоит из двух стихов, за которыми следует восклицание “гей” и повторение второго стиха. Нотируя второй стих в его первом воспроизведении (перед восклицанием “гей”), я имел дело определенно с несоблюдением только что выясненной здесь исторической формы – относительная длительность последнего слога в выслушиваемом исполнении была действительно равна двум, а не четырем ординарным слоговым временам, и я ее точно изобразил “половинной” нотой {см. 11-й такт № 417(283)}.

Но повод к недовольству дает изображение длительности последнего слога второго стиха при его вторичном воспроизведении после восклицания “гей”, – иначе, в конце напева. В пенязевичском варианте Б {Максима, см. [366(227)]} при вторичном воспроизведении восстанавливается форма, б4'к JJJJIJJJ” а в варианте А [пр. № 365(226)] длительность последнего слога еще увеличивается против этой формы (обратим внимание на замечательную деталь, свидетельствующую о необыкновенном художественном такте Максима: в варианте А при ферматном удлинении последнего звука удлинение восклицания “гей” было небольшое и необязательное во всех строфах, – это выражено тем, что знак ферматы поставлен в скобках; в варианте же Б, где знак ферматы на восклицании “гей” стоит без скобок, нет другого ферматного удлинения в конце напева)57.

В городищенском варианте [пр. № 417(283)] соответствующий последний звук напева изображен половинной нотой с ферматным удлинением. Перед нами один из многочисленных случаев, когда пользование знаком ферматы без уточняющих значков оказывается приемом, недостаточным для разъяснения ритмического строения напева, какое представляет себе певец.

98

Если бы при неоднократном внимательном выслушивании оказалось, например, что пределы удлинения могли бы быть обозначены таким способом б5'к – –4 ; (здесь цифра указы



вала бы максимум длительности, наблюдающейся при повторении напева)58, или б6'к * –+4: (цифра обозначала бы макси

мальную длительность, добавляемую к изображаемой самим нотным знаком) – это давало бы некоторое основание для заключения о том, что певец имел, по крайней мере, представление о четырехвременной длительности как о норме, и сознавал, что при воспроизведении напева он произвольно то превышает, то недовыполняет именно эту норму.

Но в XIX веке, когда я сделал запись, дающую здесь повод к самокритике, уточняющие добавления к знаку ферматы еще не были введены в научный обиход, и я не опередил других собирателей в их употреблении.

Если бы, кроме того, оказалось, что восклицание может быть изображено в ритмических стоимостях таким, примерно, образом б7'к r~~Lf IГ ~ Г (3Десь цифра обозначает превышение или недовыполнение на время одной “четверти”), – это давало бы право понимать ритмическое строение напева, исходя из членения его на трехтактные группы, – исключением была бы лишь одна двухтактная {10-й– 11-й такты пр. № 417(283)}. Если удлинение оказалось бы малозначительным и восклицание пришлось бы определить, как двухтактную группу, это могло бы подкрепить такое понимание, – что лишь первые шесть тактов группируются по три, остальные же группируются по два, причем 11-й такт сам по себе занимает место в ряду как неполная ритмическая группа того же порядка 59.

Почему в этой записи [№ 417(283)] я избрал для изображения основной длительности слога в пении четвертную ноту в то время, как, записывая напев Максима {пр. № № 365(226), 366(227)}, избрал основную слогово-временную единицу восьмой нотой? Причины, как они мне теперь представляются, были такие.

Песня № 417(283) была исполнена в гораздо более медленном темпе, чем песня № 366(226), и если бы я в записи песни № 417(283) употреблял восьмые и четвертные ноты при тактовом размере 3/4 соответственно записи песни 365(226), – т.е. допускал, что одно счетное время (“доля такта”) заключает два ординарных слоговых времени, пришлось бы темп песни

99

№ 417(283) определить, как largo. Ввиду того, что словесные, неметрономические определения указывают не только на темп, но и на характер исполнения, мне, вероятно, показалось более подходящим определение moderato при отождествлении ординарного слогового времени, обеспечиваемого здесь четвертной нотой, с счетным временем (“долей такта”). Метрономом при записи я не пользовался; ныне, воспроизводя напев в том темпе, в каком он сохраняется в моей памяти, определяю темп по метроному приблизительно как J= 90.



Далее, такое ритмическое обозначение, какое я избрал в записи напева № 366(227), вариант31 Б, подчеркивает несоответствие тактового деления делению второго стиха на два четырехсложных полустишия. Между тем, я уже в самом начале своей работы по записи песен – до появления в печати убедительных рассуждений Ст. Людкевича (в XXI–XXII томах “Етнографічного збірника” Наукового Товариства ім. Шевченка, Львов, 1906 и 1908) заметил, что употребление тактовых черт по школьным правилам в записи старинных народных песен должно внушать тем, кто изучает песни лишь по записи, неправильное представление об акцентуации (о самом ее наличии, о ее характере и о чередовании акцентируемых звуков). Не решившись разрешить вопрос так радикально, как это сделал Людкевич, я искал компромисса в каждом отдельном случае. В данном случае мне казалось, что при обозначении двухдольного размера запись даст более объективное, хотя и неточное изображение ритма песни. Но обозначение 2/8, при котором сравнение [№ 417(283)] с записью варианта № 366(227) Б было бы нагляднее, малоупотребительно32, и я предпочел 2/4.

Через три года после опубликования моей записи, в 1925 году в Москве появилось издание “Климент Корчмарьов. Збірник українських народних пісень... Текст Ол. Любовського”. В шмуцтитуле нет слова “народних”, – вероятно, автор уже во время печатания выслушал внушительные возражения по поводу этого определения или сам начал испытывать сомнения в том, имеет ли он право

года № 641(535).

31У збірнику 1922 року немає індекса “Б”. Нагадуємо, Квітка так називає пісню № 366(227) на противагу пісні № 365(226), яку називає варіантом А. – Упоряд.

32 Редкий пример в сб. Балакирева № 33 тогда не был еще мне известен. Из новейших работ обозначение 2/8 употреблено в сборнике русских песен

100


давать такое определение. Ол. Любовского, сочинившего слова песен, следовало бы назвать соавтором сборника.

В этом сборнике под № 2 фигурирует “наймицька пісня” (батрацкая песня). В предисловии она названа в числе двух песен, записанных самим автором (остальные 8, как объяснено в предисловии, взяты из моего сборника 1922 года33.

Где и с чьего исполнения Кл. Корчмарев записал песню наймита, не указано. Во всяком случае, им представлен не вариант записанной мною мелодии, а та же самая мелодия, но с пропуском 7-го такта; в его записи даже избраны тот же звуковысотный уровень, тот же тактовый размер, то же счетное время. Текст, начиная с 2-й строфы, сочинен вновь, в первой же строфе отредакторован с изменением формы, не содержания. Это изменение произведено совершенно не по правилам народного песнетворчества и варьирования. Вместо 4-сложного полустишия “як бурлаці” авторам понадобилось 5-сложное “як наймитові”. Народный певец, если бы хотел употребить именно это слово, прибег бы к раздроблению ординарного слогового времени – вернее всего, таким образом, б8'к –-– – а не к заимствованию из предыдущей ритмической группы. Авторы же упоминаемого сборника произвели именно такое несвойственное народным песням заимствование:

К тому же в этой операции не было надобности: форма дательного падежа на “-ові” в украинском языке преобладает, не является исключительной. Максим в обоих вариантах исследуемой песни {сб. 1922 г. № № 365(226) и 366(227)} употребил форму на “-у”: “Як наймиту” – очевидно, для сохранения 4-сложной нормы34.

С. А. Кондратьева.

33 На самом деле песня № 9 по номерации сборника Корчмарева взята не из моего сборника, – я ни таких слов, ни такого напева не записывал. Напевы (а не песни) № № 1–3, 7, 8 и 10 действительно взяты из моего сборника, причем напев № 4 представлен с несущественными изменениями, а напевы № № 5 и

10 – с существенными изменениями. Слова к этим напевам сочинены для сборника Корчмарева (из моего сборника взят лишь первый стих в песне № 10).

34 В песне же № 361(249) Максим употребил диалектную форму дательного падежа “чумакови” (соответствующую литературной форме “чумакові”), чем

101


6. Пенязевичи. Итоги

Весенние песни я записал не от тамошних девушек, а от временной жительницы Пенязевич, шляхтянки из села Горобьи бывшего Овручского уезда, граничившего с бывшим Радомысльским уездом, в состав которого входили с.Пенязевичи и м[естечко] Малин. Это была незамужняя женщина, на сколько я помню, 28 лет, шляхтянка, несомненно очень бедная, – в Пенязевичах она жила в качестве кухарки. Говорила она исключительно по украински. Мне сообщали, что шляхта села Горобьи была вообще малоземельной, и быт ее почти не отличался от крестьянского 60.

Она спела весенние песни свого родного села. В Пенязевичах она песен не усвоила, – была необщительного (хотя и очень мягкого) характера и с тамошними девушками соприкосновения не имела. Поэтому не возникало мысли, что она свои родные песни представляет в измененном виде под влиянием пенязевичских. Четыре весенние песни своего села она исполнила, хотя и несколько неуверенно, – по-видимому, по свойственной ей скромности, – но все же достаточно определенно, выдерживая постоянную ритмическую форму при повторении напевов. Мелодию № 90(47) она варьировала, по-видимому, не потому, что забыла, а потому, что эту мелодию и в бытовом исполнении обычно варьировали. Но вообще она не отличалась знаним песен, весенние знала, очевидно, потому, что часто пела их вместе с девушками. За пределами этого рода песен работа у нас как-то не пошла.

Пела она естественным mezzo-soprano, весьма негромко; звукоизвлечение было совершенно непохожее на то, какое было характерно для совместного исполнения петровских и купальских песен группами девушек в Пенязевичах, когда девушки совместно пели балладу о девушке-детоубийце {424(265)}, но исполнение ее было еще “деликатнее”. Свои весенние песни она сама назвала веснянками, не делая различия между игровою “А ми просо сіяли” и остальными неигровыми. По ограниченности своего тогдашнего этнографического кругозора я не добивался от шляхтянки ответа на вопросы, общепринято ли в ее родном селе название “веснянка”, действительно ли оно упот

102

ребляется безразлично для обозначения неиговых песен и игровых, и пелась ли песня “А ми просо сіяли” в селе Горобьи с игровыми движениями, с разделением на два хора, или нет.



Ферматные удлинения в ее исполнении этой песни {№ 48(46)}, – особенно удлинение в начале второго такта, – как-будто свидетельствуют о неигровом исполнении. Родства веснянок из села Горобьи б[ывшего] Овручского уезда с левобережными в отношении музыкальной формы я не заметил (речь идет не о весенней игровой песне “А ми просо сіяли”, а о веснянках в собственном смысле).

Если бы весьма популярная на левобережной Украине песня “А вже весна, а вже красна, із стріх вода капле” была известна шляхтянке, она не преминула бы спеть эту веснянку мне, – вспомнила бы, так как я виделся с ней неоднократно. Отмечаю отсутствие этой веснянки потому, что она встретилась на территории б. Овручского уезда М. Гайдаю в середине 1920-х годов1. Быть может, к тому времени она там распространилась при посредстве интеллигенции, школы.

В сборнике 1922 года имеется один напев веснянки в добавлении под № 4(633), с обозначением “Пенязевичи” (см. географическую таблицу. – С. 235) 61. В предисловии было объяснено, что в добавлении (с № № 601–743 [за старою нумерацією збірника 1922 р.]) [помещены] напевы, записанные мною во время затянувшегося печатания сборника и записи, переданные мне в это время. Читатель, который не заглянет в примечание на с. 236 [зб. 1922 р.], может заключить, что напев № 4(633) записан мною в 1920 или 1921 году. На самом же деле причина того, что запись этого напева не была включена в число сданных в печать с самого начала, была иная: я вообще не решался опубликовать свою запись, и лишь впоследствии решился сделать это с разъяснением. Несмотря на то, что запись была произведена при исключительных обстоятельствах, я вполне уверен в точности определения интервалов, не могу лишь ручиться за вполне точное определение ритмических длительностей, так как для того, чтобы осмысленно изобразить в записи ритм песни, нужно знать и понять ее стиховой размер. Сомнение вызывает, собственно, ритмическое обозначение 5-й ноты си и 6-й ноты соль. Если предположить, что и первые два звука напева – триолированные соль и фа – были слигованы на

103


один слог, и точно так же были слигованы триолированные в моей записи си и соль (5-я и 6-я ноты), то получается такая слогово-временная форма напева, которая не подтверждается никаким другим образом из мне известных.

Если же предположить, что звуки си и соль (5-я и 6-я ноты) имели в действительности несколько большую относительную длительность и для обозначения их можно было бы употребить не знаки, 70'к Л J а знаки, 71'к J) J то напев предстал бы перед нами, как один из сложенных в хорошо известной форме 13сложного стиха 4+4+5, и особенностью его остались бы лишь удлинения и сокращения характера rubato62:

!Fi " 'iihi і мм і 1 і "і

з

Напев своей ритмической формой был бы вполне сравним с напевом весенней игровой песни2



і j>j і j. j> 73_K

и допускал бы более отдаленное сопоставление с только что упомянутым напевом весенней песни села Горобьи б. Овруч – ского уезда {сб. 1922 г. № 104(48)}.

Стиховой размер обоих весенних песен, привлекаемых к сравнению, – 14-сложный 4+4+6; таков же мог быть стиховой размер песни, слов которой я не мог расслышать: последний слог, быть может, произносился, но крайне слабо, гласный звук редуцировался, как это обычно происходит в украинских песнях после значительного удлинения предпоследнего гласного звука.

Что в украинских правобережных веснянках в числе иных ладовых образований бытовало и характеризуемое увеличенной

'См. его: Зразки народної поліфонії. – К. , 1928. – С. 3.

2 См. сборники Леси Украинки 1903 года № 1 и 1917–1918 гг. № 25 [Дитя

чі гри, пісні й казки з Ковелыцини, Лущини та Звягелыцини на Волині. Зібрала Лариса Косач. Голос записав К. Квітка. – К. , 1903; Народні мелодії з голосу Лесі Українки записав і упорядив Климент Квітка. – К. 1917. – Ч. 1, 1918. – 4. 2. – Упоряд.].

104

квартой при большой секунде и большой терции (в объеме квинты), подтверждается напевом веснянки, бытовавшей в селе Сидоровке ныне Корсунь-Шевченковского района, – см. № 1(56). Напев этот был мною записан в 1920 году в Киеве с голоса крестьянки названного села, женщины средних лет, получившей некоторое образование. Вариант № 2(623) пришлось услышать в 1921 году в Киеве же в исполнении крестьянина того же села Сидоровки, получившего небольшое образование.



Во время жатвы я в Пенязевичах не бывал, и жнивных песен слышать не приходилось.

Напевы свадебных песен № № 185, 163, 169, 178 (96–99) записаны мною в Пенязевичах с пения двух крестьянок в доме одной из них. Обе были средних лет. Пели в унисон. Ладовое образование с увеличенной квартой, о котором была речь выше по поводу веснянок, выявилось и в свадебных песнях № 169(98) (такты 2 и 4) и № 178(99). В последнем напеве вариации, показанные в записи для предпоследнего такта, и одна из вариаций, показанных для 5-го такта, обнаруживают шаткое интонирование. Несогласующиеся интонации, слышавшиеся при совместном исполнении, вызывают вопросы: 1. имела ли место такая нестройность при совместном пении многих [певцов] во время свадебного обряда, и 2. принадлежали ли женщины, согласившиеся петь для записи, к лучшим знатокам свадебных напевов или нет. Я произвел запись с их пения не потому, чтобы имел сведения о их превосходстве, а потому, что это по обстоятельствам оказалось возможным, – выбора не было.

При догадках о степени их музыкальных способностей и о степени устойчивости увеличенной кварты в напевах села Пенязевич следует иметь в виду, что в записях словацких напевов увеличенная кварта встречается нередко, но очень часто при этом лад с увеличенной квартой не выдерживается, – появляется также и чистая кварта.

По просьбе человека, у которого я гостил, в его дом пришел ко мне крестьянин в возрасте 70 лет, о котором говорили, что он знает очень старые песни. Однако, он спел лишь колядку № 228(184), назвав ее “униатскою”, и песню № 303(198), которую пели, по его словам, в великий пост. Из его пояснения я хорошо запомнил слово “скорбота”, – исполнение пес

105

ни он как-то связывал с скорбным настроением, – но я не могу припомнить в точности смысла его слов: то ли скорбное состояние духа приходило само собою и вызывало потребность петь эту песню, то ли ее пели для того, чтобы вызвать приличествующее великопостному периоду состояние духа.



Для издания запись мелодии этой песни я переписал сам (вообще нотные записи переписывали кроме меня три лица, и литтть слова подписывал тот же работник (и сделал ошибку: в начале 9-го такта скопировал первоначальное обозначение 5/4, затем решил разбить такт на два – 2/4 и 3/4, но позабыл исправить 5/4 на 2/4).

Исполнитель был рослый, крепкий человек, пел громко, достаточно уверенно и интонировал интервалы очень точно, но оказался немузыкальным в том смысле, что никаких песен не знал или не мог припомнить, не мог даже сообщить сведений об иных песнях, бытовавших в прежние десятилетия. Держался с достоинством, но очень скромно. Повидимому, он к пению светских [песен] относился без интереса и уважения, а две песни квази-христианского содержания в свое время выучился петь потому, что считал это богоугодным делом.

Песня эта в старину была известна и другим славянским народам (но, кажется, не балканским славянам). Украинский вариант напева содержится в изданном в 1916 году во Львове 16-м томе “Матеріалів до української] етнології”3 – он бытовал в середине XIX века в с. Терешівці б. Летичевского уезда Подольской губернии.

Напомню, что вариант напева был записан мною в Пенязевичах также от Максима. Песню эту спела мне там же еще и десятилетняя девочка, – кажется, внучка вышеописанного старика, причем, вторую и следующую строфы начинала так: 74'к J J и 10-й такт не растягивала, а исполняла в двухдольном

Ее вариант я не фиксировал, однако восстанавливаю его с полной уверенностью, – я хорошо помню ее исполнение, ее детскую наивную скромную улыбку, не обнаруживавшую, оче

3 Плосайкевич Л. Пісні з Лятичівського пов. на Поділлі. – С. 11. – № 23

размере:


75-к

106


видно, ничего другого, кроме того, что ей нравится напев, и она счастлива тем, что может сделать нечто нужное, воспроизводя его. Слов песни она, конечно, не понимала. Песню заучила дома от старших. Песня, по моим расспросам, уже не была общеизвестной в Пенязевичах.

Я не узнавал, были ли раньше все жители села Пенязевичи униатами или нет.

Упоминаемая девочка была крестьянка. В дальнейшем, когда я буду отмечать детский возраст исполнителя, принадлежность к крестьянскому сословию следует подразумевать, так как от детей других сословий я ничего не записывал.

Песня № 265(183) принадлежала к числу обрядовых, исполнявшихся девушками во время поздравительно-величального обхода дворов, но записал я ее в Пенязевичах вне обряда с сольного исполнения одной крестьянки средних лет; когда я присутствовал при девичьем колядовании, этой песни не слышал, при щедровании же под Новый Год мне присутствовать не удалось.

Детскую щедровку № 266(187) я записал с исполнения 10-летнего мальчика. Варианты ее текста указаны в труде В. Гнатюка "Колядки і щедрівки”4 в разделе "Колядки старині (дідам і бабам)”. Не могу подтвердить такое ограничение назначения песни возрастом величаемых хозяев. Все указанные Гнатюком варианты – восточноукраинские. Непосредственно не наблюдавши народной жизни на бывшей “российской Украине”, он не мог знать разграничения святочного репертуара к востоку от тогдашней границы государства, и единственным основанием, вероятно, было то, что в знакомых ему местностях колядки, в содержании которых фигурируют образы, заимствованные из христианских представлений, исполняются для престарелых хозяев.

После исполнения этой щедровки тот же мальчик пропел на тот же напев слова “ Щедрик-ведрик щедрівочка, прилетіла ластівочка” или близкие к этим5. К сожалению, я тех слов не записал, так как крайне простому напеву тогда не придал большого значения и счел излишним записывать к нему еще другие слова. Это была ошибка.



4Етнографічний збірник НТШ. – Львів, 1914. – Т. 35. – № 51. – С. 74–75.

5 См. варианты у Гнатюка там же под № 87, из них ближе к слышанному мною вар. В. – С. 152.

107


После того, как были записаны иные напевы на слова “Щедрик-ведрик”, выяснилось, что Пенязевичский напев является простейшим в ритмическом отношении и отличается наименьшим объемом звукоряда. Не подлежит сомнению, что элементарный напев бытовал первоначально именно в связи со словами “Щедрик-ведрик” и т. д., принадлежащими к земледельческому поэтическому обиходу, а не со словами из обихода поэтических образов, возникших на почве христианства, и лишь впоследствии применен к словам “Ой на річці на Йордані”.

В 1913 году в Киеве был издан “Збірничок найкращих українських пісень з нотами. Зібрав К. J1. Поліщук. Ноти записав М. Остапович (редакція А. Кошіц)” в четырех “частях” (по 25 песен в каждой)б. Все песни там – из б. Житомирского уезда. В 4-й части под № 23 там содержится напев, однородный в собственно-мелодическом отношении, но не тождественный с записанным мною в Пенязевичах, на слова “Щедрик, щедрик, щедрівочка” и т. д. Тот напев теперь широко известен в обработке Леонтовича. Ритм же его представляет усложнение ритма того же напева, который я записал в Пенязевичах: в каждом 4-сложном полустишии вариант, записанный Остаповичем, увеличивает вдвое время, соответствующее первому слогу, и время, соответствующее последнему 4-му слогу.

1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   33


База даних захищена авторським правом ©res.in.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка