Квітка К. В. Українські народні мелодії. Ч. 2: Коментар / Упоряд та ред. А. Іваницького



Сторінка5/33
Дата конвертації05.05.2016
Розмір5.12 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   33


В сборнике Г. Г. Веревки представлен такой, сравнительно небогатый текст изучаемой песни:

Що з-під дуба, дуба зеленого

Та вода протікає.

Та вода протікає...

Хто не служив в пана-багатиря,

Той горя не знає.

Та той горя не знає...

А я служив в пана-багатиря,

Та все горечко знаю.

Та все горечко знаю...

Посилає мене пан-хазяїн

Та й у поле орати.

Та й у поле орати...

А хазяйка свою наймичку

Та волів поганяти.

При встрече в Москве в мае 1950 года Г. Г. Веревка по моей просьбе сообщил необходимые сведения о песне (в издании этих сведений ней):

Место бытования – село Локнистое Березнянского района Черниговской области, с которым Г. Г. Веревка связан в течении всей жизни.

Запись произведена им лично в 1947 году на месте, в названном селе, с многоголосного исполнения. Подавая эту запись, он к народной многоголосной форме ничего не привнес. Таким образом, сделанное в издании общее пояснение “в обработке для смешанного хора” к этой именно песне не относится20.



20 К сожалению, беседа была слишком кратковременна, и не удалось выяснить: 1. в каком составе и в какой бытовой обстановке исполнялась песня в

51

Стиховой размер 4+6+7 не соблюден в последней строфе: она отличается тем, что вторая группа слогов содержит 5, а не 6 слогов. В связи с моим замечанием об этом Г. Г. Веревка разъяснил, что при исполнении этой строфы в соответствующем такте (5-м с конца) слиговываются две шестнадцатые со следующей восьмой.



Расширение второй группы слогов стиха, – группы первоначально 4-сложной – здесь достигается и посредством повторения слова, – как в первом стихе (“дуба – дуба”), – и посредством добавления слова “пана”. Слово это здесь употреблено некстати, так как быт хозяина во всех известных вариантах песни рисуется, как быт крестьянский, а не как помещичий, и хозяина-крестьянина паном вообще не называли, особенно на восточной Украине.

Очень близкий текст к украинскому, бытовавшему в селе Бацманах, записал М. Я. Гринблат в 1937 году на второй Всебелорусской олимпиаде художественной самодеятельности в Минске, от хора колхоза “Полымя” Полужского сельского совета Червонопольского района21, – находящегося на южной окраине Могилевской области:

1. Ой хто не служиу, братцы, у багатыра,

Тей і гора не знає.

2. Ой як я служыу, братцы, у22 багатыра,

Я усе горачко знаю.

3. Ой рана устану, ды позненька лягу,

Усё раблю й не гуляю.

4. Ой запрагаю пару серых волау,

Еду полечка араці.

5. Ой бяру з сабой бедну сіраціну Ды валоу паганяці.

6. Ой цоб-цобэ, вы, серыя волы,

Ды самаго [а] беду.

селе Локнистом; 2. почему песня подобного содержания продержалась в быту до 1947 года.



21 Песні беларусскаго народа. – Т. 1 / Склау М. Я. Грынблат. Муз. редакція Е. В. Гіпіус і 3. ІЗ. Эвальд. – Минск, 1940. – С. 123. – № 82-а.

22 Значек над “у” добавлен мною по аналогии с первым стихом. В издании Академии наук БССР он, очевидно, пропущен случайно.

52

7. Ой усе жоны абедаць приносяць,



А хазяюшкі нету.

8. Ой распрагаю пару серых волау Ды путчу у дубраву.

9. Ой бяру з сабой бедну сіраціну Ды іду да дому.

10. У варот стоіць стары старычышча,

Ды й Дуняшу гукає:

11. – Ой ідзі, ідзі, Дуняшачка, сюды,

Вот ідзе парабчишча.

12. Ой налей яму учарашняга боршчу,

Ён і тоя пахлешча.

Так же, как в двух украинских вариантах – записанном без напева в селе Бацманах и записанном с напевом в селе Локнистом – 7-сложные группы повторяются. В записи белорусского варианта такие группы изображены, как особые стихи, и это удобнее. Ударения обозначают в этой записи, конечно, не обычные речевые ударения, а усиление интенсивности в пении, замеченное записывавшим, и зафиксированное им, хотя он музыкальной записи не сделал.

Стиховой размер 5+6+7 однороден с размером предыдущего украинского варианта из села Бацманов, но является наиболее расширенным из всех рассматриваемых в данном пучке 38. Этот размер определяется лишь начиная с 3-й строфы, так как в первых двух строфах цезура после 4-го слога и принадлежность слова “братцы” в следующей 6-сложной группе не ощущается. Но в напеве, – к сожалению, не записанном, – стиховое членение 5+6+7 выявлялось, вероятно, с первой же строфы. – ср. напев другого белорусского варианта, приводимый в настоящей работе ниже (“Жыу я, быу я, братцы, у багатыра”).

В отличие от других образцов, привлеченных здесь к сравнению, в этих строфах расширение стиха происходит не путем добавления слов к каждой из первоначальных 4-сложных групп, а путем вставки между 4-сложными группами 2-сложного слова, которое не входит в состав ни одной из них.

Слова “хазяюшкі нету” указывают на относительно позднее оформление варианта.

Может быть, и в исполнении Максима стиховой размер достиг бы подобной нормы, если бы он продолжил повторять

53

песню. Может быть, некоторые народные певцы, воспроизводя песню, которую долго не исполняли, иногда подходили к слышанной ими или достигнутой ими раньше более обогащенной форме постепенно, начиная с более простой, более прочно утвердившейся в памяти. Такое предположение касается и Максима. Однако повторение 6-сложной группы при таком напеве, какой воспроизводил Максим, вряд ли появилось бы.



Я стремился схватить все мелодические вариации и точно записать текст, но, подобно всем собирателям, работавшим в то время, и многим работающим теперь, недостаточно внимания проявил к тому, какие раздробления и стяжения производятся без вариационного изменения мелодической линии, на одной и той же звуковой высоте, в каждом случае увеличения – или уменьшения количества слогов в стихе, в каждом случае отклонения от слогочислительной нормы, выясняющейся в первой строфе, подтекстованной к записи напева. В комментируемой записи раздробления и стяжения легко разгадываются. Исключение представляют слоговые группы “йа ссипає йому” (в 6-й строфе) и “Як не наївся” (в 7-й строфе)23. Подтекстовка их причиняет затруднения.

Единственный известный мне вариант напева, спетого в Пенязевичах Максимом Микитенком, записан Г. Р. Ширмой, ныне руководителем Государственного хора БССР, в бывшем Пружанском уезде Гродненской губернии24. Также и по поэтическому содержанию тамошняя песня принадлежит к отмеченной группе.



Умеренно

іК к ; І і

27-к

Ой цяк – ла рэч – ка,

ой цяк – ла быс – тра,

хоць ва – ды на – пі – ся.

0 , м

|Д д , | | –

    Г\ ^ ^

Ой у ба – га – ча

ды ха – ро – шы сын,

хоць стань па – дзі – ві – ся.

23Див.текст після нотного прикладу № 19-к. – Упоряд. 24Песні беларусскага народа. – Мінск, 1940. – Т. 1. – № 83.

54

1. Ой цикла рэчка, ой цикла быстра,



Хоць вады напіси.

Ой у багача ды харошы сын,

Хоць стань падзівіси.

2. Ой цикла рэчка, ой цикла быстра,

Цикла ж ина сціха.

А хто у багача ды й не служыу,

Той не знає ліха.

3. А и у багача ды й верна служыу,

Усе норавы знаю,-

Ой кладу кулак ды й пад голаву Так спаці лигаю.

4. Ой ишче наймік ды й не раззууси, –

Ужо багач прачнууси,

Ой ишче наймік ды й не паслауси, –

Ужо багач праспауси.

5. – Уставай, наймік, уставай, маладой,

Уставай абедаці,

Запригай валы, ды й сівенькіи,

Ідзі у поле гараці.

6. Гарэ наймік, гарэ маладой,

На шлих паглидае;

Чужыи жанкі ды абед нисуць,

А маю бес мае.

7. Прьіносіць абед ды й багачова Трэцига дни спозна,

Ой накрычала і набурчала На найміка грозна:

8. – Ой ты наймік, ой ты маладой,

Які ты бес стауси, –

Ой саха нова і валы сівьі, –

Ты у гоны застауси.

9. – Ой бадай жа ты, ды й багачова,

Ела хлеб і з вадою, –

Ой ик и прышоу, маладзюсенькі,

Да дому з бидою.

Стихотворное строение этой белорусской песни обнаруживает такой же процесс, как был выше прослежен на украинс

55

кой песне наймита, но здесь увеличено количество слогов во всех тех группах, которые в первоначальной простейшей форме являются 4-сложными; образовалась строфа, состоящая из двух стихов одинакового размера 5+5+6. В 9-й строфе встречаем прием расширения стиха посредством употребления уменьшительно-ласкательной формы “младзюсенькі”. Кажутся отклоняющимися от нормы – 7-сложными, а не 6-сложными, – некоторые группы, начертание которых с заглавной буквы “у”; несомненно однако, что этой буквой передан неслоговой звук “у”. Можно догадываться, что в шрифте не было заглавной буквы “У” с значком над ней, употребляющимся для транскрипции этого неслогового звука.



Без напевов издано семь текстов подобного содержания и подобной стихотворной формы, – все из б[ывших] Полтавской и Черниговской губерний25. О двух текстах села Бацманы Сумской области речь была выше. Один из них замечателен тем, что в нем, хоть на момент, – выступает коллектив, – см. ниже второй стих:

Хто не був, брацця, у багатира, той горя не знає;

А ми були, брацця, у багатира, то ми все горе знаєм:

Пізно ляжу, а рано встаю, роблю, не гуляю...26

(Полностью этого текста не привожу).

Введение местоимения “мы” знаменательно. Песня сложена от лица наймита, бывшего единственным у хозяина, но легко себе представить, что в собраниях, на которых происходило пение, встречались и другие, находившиеся, хотя бы в прошлом, в таком же положении, или работавшие в хозяйствах, где было несколько наймитов. Песня, наверное, издавна исполнялась не только в одиночку, но часто и совместно. Обычно совместное пение лирической песни, сложенной от имени одного



25 Гринченко Б. Д. Этнографические материалы, собранные в Черниговской и соседних с ней губерниях. – Чернигов, 1899. – Т. 3, № № 1380, 1381. – С. 556–558; Труды этнографическо-ститисгической экспедиции в Западно-Русский край: Материалы и исследования, собранные П. П. Чубинским. – С. Пб., 1878. – Т. 5. – № № 125 и 142.

26 Гнедич П. А. Материалы по народной словесности Полтавской губернии. – № 536.

56

лица, не влечет подобной замены (“мы” вместо “я”), в данном же случае прорвались личные яркие воспоминания поющих. Однако, и этот вариант, начиная с третьего стиха, возвращается к “я”.



Совместное пение вообще может быть и одноголосным, но на Восточной Украине в то время, когда был записан указываемый вариант, совместное пение необрядовой песни вряд ли могло быть одноголосным.

В литературе находятся, как видим, две записи украинских многоголосных песен, принадлежащих к рассматриваемой группе, объединяемой по признакам поэтического порядка (содержание и сходство стихотворного размера). Одна из них – украинская, записанная в Барышевском районе. Сохраняя родство строения собственно стиха, стихотворной формой отходит далеко от приведенных здесь одноголосных. Трудно представить себе мелодию, которая была бы родственна приведенным выше одноголосным напевам песни наймита и вместе с тем могла бы послужить основой барышевской песни, как произведения музыкального.

Запись белорусской многоголосной песни наймита была произведена фонографически М. Я. Гринблатом в 1937 году в деревне Якимовичи Мозырского района БССР (нотировал ее в Ленинграде композитор Ф. А. Рубцов)39.

28-к


J =56










tJL&r

Жыу я, быу я,



р р Щ р г г

брат – цы, у ба – га – ты – ра,



р М г cxrjr

да усё го – руш – ка спа –

L ff Г Г


к




\) V У \) \

57

1. Жыу я, быу я, братцы, у багатыра,

Да усё горушка спазнау я. (2)

2. Позна лажуся, рана устаю,

Сівьі валы запрагаю. (2)

3. Эх, запрагаю, братцы, сівьі валы,

Еду у поле й арацы. (2)

4. За ім ідзе бедна Кацярынка

Сівьі валы падганяці. (2)

5. Эх, арэ, арэ, бедны парабчышча

Да вячэрняга упругу. (2)

6. Эх, й арэ, арэ, бедны парабчышча

Ды й на дудачцы свішча. (2)

7. Эх, як пачуе багатыр прокляты, –

Гэта ідзе й парабчишча. (2)

8. Эх, й усе жонкі мужам абед нясуць,

Багатыр і п’є, гуляє. (2)

Песня воспроизведена здесь по изданию: Эвальд Э. В. Белорусские народные песни, 1941 (на обложке 1940), с. 58. Сборник издан Институтом литературы Академии наук СССР, как первый труд в предположенной серии “Песни народов СССР” под редакцией Е. В. Гиппиуса (сборники других народов в названной серии пока не появились). Что настоящий сборник составила 3. В. Эвальд, сообщено на 4-й странице. Там же дана справка: “Тексты на белорусском языке под редакцией

М. Я. Гринблата”. Характер редакции М. Я. Гринблата разъяснил в предисловии Е. В. Гиппиус (на с. 7 внизу и 8): песенные тексты “излагались на национальном литературном языке без сохранения всех основных диалектологических особенностей”; “словарные архаизмы и особенности песенного языка сохранялись в тех случаях, когда “приведение к формам литературного языка” разрушало бы форму народного стихосложения.

Эта же песня фигурирует в изданном Акадимией наук Белорусской ССР сборнике: “Песні беларусскага народа”, т. 1, склау М. Я. Грынблат. Музыкальная рэдакцыя Е. В. Гіпіус і

3. В. Эвальд. Минск, 1940. – С. 121. – № 82. В издании Академии наук СССР музыкальный текст рассматриваемой песни более тщательно отредактирован и прокорректирован. От музыкального редактора сборника Академии наук БССР

58

проф. Е. В. Гиппиуса я получил разъяснение, что клише состояло из трех кусков и при печатании они были сложены ошибочно; при чтении четвертый и шестой такты нужно было переставить один на место другого.



Кроме того, в музыкальном тексте этой песни в издании Академии наук СССР имеются уточнения. Но является ли уточнением отсутствие знака ферматы, фигурирующего в издании Академии наук БССР на третьей четверти 3-го и 5-го тактов, это остается под вопросом.

Словесный текст в обоих изданиях различается лишь тем, что в издании Академии наук СССР больше знаков речевых ударений. Акценты, отмеченные этими знаками, – все они приходятся на второй такт – не соответствуют речевым. Несовпадение речевых и музыкально-ритмических акцентов в народных песнях – явление слишком обычное, оно в записи текстов вообще не отмечается. В данном случае знаки ударения поставлены не для того ли, чтобы засвидетельствовать наличие музыкально-ритмических акцентов в начале такта и на третьей доле? Это свидетельство могло быть признано нужным ввиду того, что такие согласные с школьной теорией акценты отнюдь не являются обычными в народных песнях.

Здесь в воспроизведении текста ударения поставлены согласно изданию АН СССР. Повторение каждого четного стиха обозначено таким способом, как в издании АН БССР.

По содержанию текст – явно фрагментарный.

Песня записана М. Я. Гринблатом в 1937–1938 г. посредством фонографа в селе Якимовичи Мозырского района с исполнения двух женщин, 54 и 20 лет, и смешанного хора (соединяю сведения, содержащиеся в обоих изданиях). Следует понимать, что обе женщины, названные в обоих изданиях, были запевалами; одновременно, совместно, или поочередно – не разъяснено.

Цитируемая белорусская многоголосная песня не имеет никакого сходства собственно в музыкальном отношении ни с украинской, записанной мною, ни с белорусской одноголосной, воспроизведенной здесь [“Ой цякла рэчка, ой цякла быстра”, № 27-к]. Зато она имеет черты ритмического сходства с украинской многоголосной [“Та туман яром, та туман яром”, № 18-к], а также с украинской, приведенной в сборнике ДЛВ [“Тече річка с-під гаечка”, № 20-к] (надеюсь, что после прои

59

зведенных здесь анализов можно не перегружать предлагаемую работу точными разъяснениями этих черт).



Отмеченное явление получает особое значение в сопоставлении с тем замечательным фактом, что одноголосные напевы песни наймита, записанные в Пенязевичах, – в восточной части Житомирской области [№ 364(223)], – и в бывшем Пружанском уезде Гродненской губернии [ № 27-к] находятся в теснейшем родстве. Мы имеем здесь дело с одним из многочисленных случаев, когда многоголосная форма не рождается из одноголосного напева той же (в смысле поэтического произведения) песни, а создается вновь независимо.

Предвижу такое возражение: Г. Р. Ширмой песня записана в одноголосной форме лишь потому, что ему не пришлось слышать ее в совместном исполнении нескольких певцов. Здесь мне приходится сослаться на следующие источники.

Во-первых, в 1929 году, изучая в Минске рукописный архив, впоследствии перешедший к Академии наук БССР и по время войны погибший, я читал в собрании записей композитора – уроженца бывшей Гродненской губернии, что совместное пение, какое он слышал там, было всегда унисонное; он припоминал лишь один случай двузвучия (но не двухголосия, проводимого в целой песне). Свидетельство это по сведениям, какие я получил о собирателе, относится к первым двум десятилетиям нашего века.

Во-вторых, сравнительно недавнее господство одноголосия в западных областях Белоруси удостоверял в беседе очень крупный знаток белорусской народной музыки Г. И. Цитович 40.

В музыковедческих сопоставлениях следует не игнорировать, а выдвигать на первый план характер исполнения; к сожалению, это чрезвычайно редко бывает возможно. Исполнение Максима определено мною в сборнике 1922 года словами “mesto е semplice”. Простота – общее свойство его исполнения; в данном случае мне казалось необходимым подтвердить это свойство для того, чтобы предостеречь, что в его mesto не было ни малейшего налета нарочитой выразительности, ни тени манерности, столь привычной в современной городской вокальной культуре, что даже тем немногим певцам, которые стремятся от нее отделаться, это стоит большого труда и полностью лишь в исключительных случаях удается.

60

Мне следовало еще добавить обозначение piano. Максим пел мне вообще негромко; песню наймита он спел еще более слабым голосом, можно сказать упавшим; он, исполняя ее, был как бы в подавленном настроении.



Выше было сказано, что понятия “грусть”, “меланхолия” неприменимы к способу исполнения Максима. Этому отрицательному определению не противоречит данное мною в издании 1922 года определение mesto. Пользуясь тогда лишь итальянскими терминами, и обдумывая их, я отверг определения con dolore, con tristezza, lugubre, и мне показалось, что и mesto не подходит. Из русских выражений, приходящих на память, не подходит ни “печально”, ни “уныло”, ни “мрачно”, ни “угрюмо”. Более соответствовали бы выражения “сумрачно”, “пасмурно”, но и они не удовлетворяют. Слишком широкое и само собою разумеющееся определение “безрадостно” имело бы, по крайней мере, то преимущество, что не создавало бы неточного представления. Полагаю, что в случаях, когда не найдено положительного определения, опубликование ряда исключаемых определений предпочтительнее, чем полный отказ от определения.

Здесь следует отметить, что, насколько можно было судить по скупым сообщениям Максима, рисуемое в песне положение наймита не было им лично испытано. Он в молодости был наемным сельскохозяйственным рабочим, но у крупных помещиков. Впрочем, определенно поставить ему вопрос я не догадался.

Конечно, для того, чтобы мое впечатление от исполнения песни Максима имело достаточную цену для выводов, следовало бы узнать, не пришел ли Максим ко мне в подавленном состоянии, вызванном какой-нибудь причиной из иной сферы его жизни, не идейно-художественной. Попробовать узнать это, расспросить Максима – мне не пришло в голову. Сам он, как я уже упоминал, не был экспансивен, и к песням не прибавлял комментариев ни общественного, ни личного характера.

Насколько помню, песню, о которой идет речь, Максим исполнил в начале сеанса, затем он “распелся”, и тонус его повысился (обычно я записывал с его голоса 4 песни в один сеанс).

Может быть, для проверки значения того, что я наблюдал, следовало снова попросить Максима спеть ту же песню в другой день, в момент, когда его настроение было явно бодрое?

61

Изменилось ли бы оно сразу, если бы он по моей просьбе переключился на песню наймита?



Однако такой психологический эксперимент в условиях небытовых, исключительных был бы мало убедителен. В быту, вероятно, потребность спеть песню подобного содержания появлялась у Максима именно тогда, когда им овладевала тоска. Если когда-нибудь в быту случалось, что, несмотря на его веселое настроение, его кто-нибудь просил спеть именно песню о тяжелой жизни наймита, такие случаи, можно думать, были необычны, и певец мог в просьбе отказать.

Если характер исполнения песни наймита, какой я узнал благодаря Максиму, в художественной жизни народа был типичным, то, полагаю, только потому, что эта песня бытовала как сольная.

С напевом, записанным с голоса Максима [№ 364(223) “Да тече річка да невеличка”], сближается до известной степени признаками ритмической формы напев песни “примака”, записанный на территории Белорусской ССР. Песня эта приводится ниже [см. № 29-к]. По поэтическому содержанию она может быть полностью объединена в один общий тип с вариантами песни наймита.

“Словарь белорусского наречия”, составленный И. И. Носовичем27, дает лишь одно значение слова “примак”: “зять, принятый в дом тестя”. Подобным образом объяснено слово “примак” (и “примака”) в “Толковом словаре” В. Даля и “Толковом словаре” Д. Ушакова. В “Словаре украинского языка” Б. Гринченка слово “приймак” (также “приймака”) объясняется сначала как “приемыш”; толкование “муж, перешедший в семью жены” (формулировка неадекватная) там – на втором месте. Значение “приемыш” подтверждается в “Словаре украинского языка” Б. Гринченка лишь пословицей “приймаці – як собаці: собака у приймах був та й хвоста забув”. Примера же употребления слова “приймак” в смысле “муж, перешедший в семью жены” не подкрепляется примером. Пользующийся словарем из этого может заключить, что пословица характеризует



27 Издание “Отделения русского языка и словесности Академии наук”. – СПБ., 1870.

62

положение принятых с детства, “годованців”28, но не мужей. Вряд ли, однако, положение примака-мужа в старом быте украинского крестьянства было значительно лучше, чем положение приймака-годованця и лучше, чем положение принятого мужа в соответствующем белорусском и великорусском быте. Пословица, которая Б. Гринченком была отнесена только к приемышу, в великорусском варианте определенно относится к зятю, – ее мы встречаем в следующем свидетельстве:

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   33


База даних захищена авторським правом ©res.in.ua 2016
звернутися до адміністрації

    Головна сторінка